Вятский портал литературы

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Веня разведчик

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

Герой2
ГОД 1941

  -Кипучая! Могучая! Никем непобедимая! - Веня, натужно пел, подкидывая полуторапудовую гирю к высокому потолку. В квартиру они въехали месяц назад, когда батя стал главным инженером завода. Из распахнутого окна тянуло утренней свежестью летнего утра. День обещал быть праздничным. Во-первых - воскресение. И вся семья в сборе. Во-вторых - они идут на футбольный матч, где Сашка играет за команду батиного завода металлоконструкций против сборной спичфабрики. А потом договорились выйти в Заречный парк, у костра посидеть, картошки попечь. И в-третьих - весь день с ними будет Тоня. Не одна, конечно, со своими родителями. Но все же, чем же не праздник?
Веньке исполнилось шестнадцать ровно месяц назад. Двадцать второго мая. А у Тоньки день рождения - двадцать второго июля! Вот смешно! Она тихонечко уламывает своих, чтобы отпустили в день рождения на остров с палатками. Понятно отпустят, у нее родители не строгие, но все же надо заранее начать артподготовку!
  А с кухни пахло пирожками! Мама, как обычно во воскресеньям, кулинарила. С вареньем, с яйцами, с ливером - на любой вкус. Венька предпочитал с ливером и яйцами. Помогает формировать мускулатуру, между прочим. Это инструктор объяснял на занятиях в ОСОАВИАХИМе.
  Он грохнул последний раз гирей по полу. И отправился умываться. В ванной брился отец. У Веньки борода еще не росла. Но, в тайне, он иногда скоблил отцовской бритвой щеки, сдирая пушок.
  -Подвинься, бать!
  Отец чуть подвинулся:
  -Ну что, сколько банок спичкарям наколотите?
  -Сколько захочешь! -отшутился Веня и шумно зафырчал, плескаясь холодной водой.
  -Как кит! - засмеялся отец. - Закаляйся, если хочешь быть...
  -Здоров! - подхватил песню Венька. - Постарайся...
  -Позабыть про докторов, водой холодной обливайся. Если хочешь быть здоров...
  -Эй, папанинцы! - застучала в дверь мать. - Соседей напугаете! Пойдемте снидать, завтрак на столе!
  А потом они весело завтракали чаем со свежей клубникой и мамиными пирожками. Только Оля - десятилетняя Венькина сестренка - капризничала. Ей налили кипяченого молока. А там была такая противная пенка. Ужас! Как все нормальные дети, Дашка ненавидела кипяченое молоко. Поэтому украдкой, когда мама отвернулась к плите, а Венька с папкой стали говорить о каких-то пляжах в Англии, вылила молоко в котовью чашку. И принялась жевать пирожки с вареньем. Сладкие!
  -Ой, ты моя умница! - улыбнулась самая красивая мама на свете. - Уже выпила? А чего ж в сухомятку жевать? Давай-ка я тебе еще стаканчик налью...
  А потом мама села, оперлась щекой на руку и, улыбаясь, стала наблюдать, как Ольга ловила пенку в стакане. Мама еще была и самой мудрой на свете мамой.
  А Венька горячился, доказывая отцу, что немцы запросто могут высадиться на побережье Англии:
  -Если смогут ихние...
  -Их, - поправил Веньку отец.
  -Их, да... Если их Кригсмарине смогут отвлечь Роял Флит! И тогда, под прикрытием люфтваффе, вермахт запросто высадится на всем побережье Южной Англии. Я, думаю что это произойдет в течение месяца. Иначе сентябрьские туманы осложнят операцию!
  -Стратег... - покачал головой отец. - А я вот, что стратег думаю. До матча остался час. Так что, пора! Выходим, братья, сестры и мамы!
  И поднялся из-за стола. Правда, вышли все равно только через пятнадцать минут.
  Пока Оля копошилась, пока мама пирожков набирала - соседей по трибуне поугощать. Женщины, одно слово!
  А на улицах было людно. Народ спешил на пляж, в Заречный парк, в пакр аттракционов, на стадион. Выходной! Воскресение! Погода солнечная! Лето!
  -Первый тайм лучше по солнцу играть,- рассуждал Венька. - Наколотить легче, пока свежие. А во втором тайме они уже подсевшие будут. В обороне нам легче будет, когда они выдохнуться.
  Венька был правым хавбеком. Но и в атаках участвовал. За последние четыре матча забил уже три гола. Один, правда, с пенальти, а второй со штрафного. Зато третий получился на заглядение - он прорвался по своему флангу, оставив позади аж четырех игроков 'Лесосплава'. Дриблинг у него был - что надо. А потом с угла штрафной крученкой вогнал в девятку мертвый гол. Кипер лесников даже прыгать не стал, проводив взглядом кожаный мяч.
  На стадионе семья рассталась. Отец, мама и Дашка отправились на западную трибуну, а Венька помчался за северные ворота, где уже собралась почти вся команда.
  Капитан 'Металлиста' приветственно махнул ему рукой:
  -Ну, теперь все в сборе! Играем первый тайм против солнца. Напоминаю - 'спички' ни себя не жалеют, ни противника. Жестко играют. Ноги беречь. Играем коротко и быстро. На провокации не поддаваться. Могут и трусы сдернуть.
  -Как буйволы? -засмеялся кто-то, вспомнив 'Вратаря'. Эту фильму футболисты пересматривали не раз, разглядывая технические и тактические приемы 'Черных Буйволов' - главных противников сборной СССР. Тем более, что в ролях там снимались футболисты из киевского 'Динамо'. А это ого-го! Не какие-то 'спички' с 'лесниками'! Впрочем, фильм этот смотрели вместе со всеми соперниками. И 'Пекарь' - команда хлебозавода, и 'ДКА' - футболёры местного гарнизона РККА, и энкаведешное 'Динамо'. А потом гоняли мяч всем кинозалом, пытаясь воспроизвести эпизоды из фильмы.
  И вот матч пятого тура. Последнего тура первого круга. Если 'Металлист' выигрывает - его могут догнать только армейцы, если вечером сегодня выиграют у 'Динамы'.
  Но пора и в бой!
  Команды выстроились по диаметру центрального круга. Пожали руки друг другу. Сосед Веньки - Санька, форвард 'Спичфабрики' - хлопнул того по мускулистому плечу:
  -Под ногами не мешайся! - и улыбнулся.
  Венька ничего не ответил. Просто улыбнулся в ответ. С Санькой они были дружны. Именно он подсаживал Веньку, когда они лезли через забор в городском саду, смотреть 'Вратаря' в первый раз. А потом вместе читали книгу, по которой сняли фильму - 'Вратарь Республики' Льва Кассиля.
  И вот свисток!
  Первыми пошли в атаку 'Спички'. Солнце не слепило им глаза, они перли как немецкие танки во Франции. Мощные форварды проламывали линии защиты как тараны и неслись к воротам металлистов. Голкипер - Сеня Петров - взмок от пота, вытаскивая один за другим, казалось бы, мертвые голы.
  На пятнадцатой минуте, все же, банку пропустили. Забил Санька. В самую девятку, обыграв сразу двух беков, пробросив им мяч за спины.
  Венька обозлился. Проигрывать на глаза отца ему было стыдно.
  И он бросился вперед, пытаясь раскидать своим дриблингом тяжеловатых защитников 'Спички'. Увы. Именно этот бросок и привел ко второму голу в ворота 'Металлиста'. Венька прорвался по незакрытому флангу и выдал точнейший пас на набегающего партнера. Гол получился красивым. Едва сетка не порвалась от пушечного удара. Два-ноль в пользу 'Спички'.
  Венька аж покраснел от злости. На себя. И злость прорвалась в игре. Он не жалел ни себя, ни противника. Он врывался во все схватки, пытаясь отобрать мяч у противника или помогая своим.
  Игра начала выравниваться. 'Спичка' немного выдохлась после натиска. 'Металлисты' перешли в контрнаступление. К тридцатой минуте первого тайма игра постепенно прижалась к воротам 'Спички'. Навесы шли одни за другим, мяч скакал как сумасшедший по вратарской площадке, натыкаясь на головы, ноги, руки...
  Рука!
  Кто-то из беков 'Спички' схватился за голову. Игра рукой в своей площадке... И ведь знал, знал, что нельзя! А вот рефлекторно подставил руку под летящий в угол мяч. Жалко парня.
  Венька вышел к точке пенальти.
  Игрок. Вратарь.
  Между ними мяч.
  Кто этот мяч укротит? Защитник своих ворот или агрессор-нападающий? Поединок взглядов. Отойти назад. Разбег. Удар!
  Мяч полетел как-то медленно. Очень медленно. Но и кипер прыгал медленно, почти зависая в полете. Он стал вытягивать руки, коснулся кончиками пальцев мяча, тот чуть скользнул в сторону, изменив траекторию...
  ГОЛ!
  Два-один!
  'Спичка' сразу понеслась в атаку, обозленная голом.
  Венька не успел даже передохнуть, как пришлось мчаться за врагами, возвращаясь к своим воротам.
  Мяч заметался с одного фланга на другой и внезапно оказался у Саньки. Форвард спичфабрики выскакивал один на один с кипером металлистов. Венька бросился ему наперерез, вытягивая ногу в подкате. Вратарь, с другой стороны, то же, почему-то, кинулся ногами вперед. И Санькина нога оказалась между молотом и наковальней. Удар пришелся по голеностопу. Мяч то вратарь успел схватить, а вот Санькина нога начала опухать на глазах.
  С трибун выскочил врач, дядя Йося. Минутного осмотра ему хватило, чтобы сказать:
  -Перелом. И разрыв связок. Что же вы так неаккуратно-то, дети...
  Венька, державшийся до этого молодцом, вдруг заплакал:
  -Мне же в армию через неделю, как же я?
  Венька попытался извиниться, но его перебил дядя Йося:
  -Армия, армия... Осенью пойдешь, а теперь в больничку!
  Сашку унесли на руках за трибуны. Оттуда повезли на бричке в больницу.
  Венька, красный как рак, возвращался на поле. К тому времени счет стал три-один. Пенальти у 'спичек' забил вратарь.
  Оставшиеся пять минут доигрывали ни шатко, ни валко. Даже трибуны засвистели.
  На перерыве к Веньке подошел капитан противника:
  -Не переживай. Бывает. Только надо после матча бы зайти к нему, пойдешь?
  Венька молча кивнул. А что тут скажешь?
  По свистку снова выстроились в поле. Металлисты готовы были взять реванш за проигранный в чистую первый тайм.
  Судья вдохнул полную грудь, собираясь дунуть в свисток. И вдруг остановился на вздохе, глядя на трибуны.
  Венька проследил за его взглядом. Люди, почему-то стали вставать, какая-то суета образовалась...
  А потом вдруг захрипело радио...
  'Граждане Советского Союза! Сегодня, в четыре часа утра, без объявлений каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали нашу границы во многих местах, и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города - Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и многие другие...'
  Голос Вячеслава Михайловича Молотова вдруг разрезал день пополам. Только что было 'до войны'. А вот уже и война!
  Кто-то из игроков, стягивая мокрую футболку, побежал в сторону ворот, за одеждой и бросил на ходу:
  -После войны доиграем!
  Венька же помчался в сторону трибуны. К семье.

0

2

ГОД 1942
-Слышь, Вень, думаешь, правду говорят, если к Новому году не освободят нам крышка?
Веня промолчал… А что говорить?
Еще четыре месяца назад никто не верил, что немцы будут в Шлиссельбурге, окружив Ленинград плотным кольцом. Еще никто не знал жуткого слова Блокада. Казалось, вот соберет Красная армия свой железный кулак и даст отпор захватчикам. Ждали и надеялись. А немцы тем временем взяли Псков и Лугу. А восьмого сентября объявили о том, что город в кольце. Держались, как могли. Но сил хватило лишь на пару месяцев.
К декабрю Ленинград превратился в свалку грязи и покойников. Трамваи давно не ходили, не было света. Ударили морозы. Термометр показывал двадцать пять. Чтобы обогреться ставили буржуйки. Дома сожгли все, даже Венькины книги. По ночам, сидя у печки, мама плакала, бросая в полыхающее пламя доски от стульев. Тех стульев, которые когда-то вместе делал с отцом Венька. Довоенных стульев. Но самое главное – мучал голод. Тот жуткий голод, который заставляет желудок заходиться тягучими спазмами и хвататься за все, что бы в него не положили. Неделю назад норму хлеба урезали до ста двадцати пяти грамм. Мама ругалась, когда Венька делился с Олей. Мизерный кусочек суррогатного хлеба стал с этого времени основным средством поддержания жизни. Из этого кусочка хлеба ленинградцы делали несколько сухариков, которые распределяли на весь день. Один-два таких сухарика да кружка горячей воды — вот из чего в основном состояли в дни голодной зимы завтрак, обед и ужин населения осажденного города. Другие продукты, которые полагались по карточкам, население получало нерегулярно и не полностью, а иногда и вовсе не получало из-за их отсутствия в городе. Рабочим оборонных предприятий выдавалось дополнительно в месяц несколько сот граммов соевого кефира, белковых дрожжей, казеинового клея, фруктового сиропа, морской капусты и желудевого кофе.
-Ты весь день на улице, Веня, тебе нужно есть.
Венька служил в войсках наблюдения, оповещения и связи. А попросту ВНОС.
Жуткий холод и мороз терзали людей.
Идя на службу, Венька встречал  людей, которые шатались, как пьяные, падали и уже не вставали. Ленинград становился  моргом, улицы стали проспектами мертвых. В каждом доме в подвале склад мертвецов. По улицам вереницы покойников. Тридцатое ноября.
-Летят – Сашка Свиридов
-Хлеб украли, хлеб - истошный  вопль выдернул его из пелены раздумий.
Венька поставил ведро с песком и рванул на крик,сразу же натолкнувшись на парня в треухе. От неожиданного столкновения оба покатились по земле.
-Сука – высокий парень лет двадцати, резво вскочив на ноги, одной рукой выхватил нож и бросился к Вене. В другой был зажат хлеб. Испугаться Веня не успел. Навыки самбо подхлестнули тело, превратив его в автомат.
Бросок через плечо. Еще бросок. Удар. Потом укол в бедро. Почти не болезненный. Ударив вора ногой, он подобрал упавший хлеб и, прихрамывая, направился к рыдающей старушке, слыша сзади шипящие проклятия.
- Вот, бабушка, возьмите – Веня пошатываясь протянул грязной плачущей старушке ее хлеб и тут же отшатнулся. Из под грязных взлохмаченных волос и нависавшей на пол лица косынке, смотрели голубые, словно море глаза. Безумные глаза его учительницы литературы не старой еще женщины Алевтины Ивановны.
-Человек войны, человек войны - вдруг жутким голосом закричала женщина и, выбив злосчастную пайку из рук Вени, побежала прочь по улице, огибая живых и перескакивая через мертвых.
В воздухе завыли самолеты.
Рвануло совсем рядом. Кто-то огромный отшвырнул его и ударил головой о стену дома.
Боль тупой судорогой прошила тело. Темнота.
Желудок забурчал. Перед глазами проплыла картина булочной на углу, улиц(каких?).
Рука уже тянулась к прилавку со сладкой сдобой и пышным, как снежный сугроб караваям.
-Очнулся?
Обладатель хриплого голоса с пагонами младшего лейтенанта сидел рядом, прислонившись к обледенелому борту, вымученно улыбнулся –давай карабкайся, немного осталось- и, словно извиняясь, добавил –я вот, наверно, не дотяну- крови много потерял.
Скосив глаза, Венька увидел как ниже колен лейтенанта зияли лишь дыры в досках, сквозь которые мелькал белый наст. Снова тишина. И молчаливый булочник, улыбаясь, протягивает пышащий жаром каравай белого хлеба.
Лишь потом, лежа в медсанбате, он узнал все. Что был ранен в живот во время налета. Как шла по «дороге жизни машина», вывозя раненных. Как многие умерли в дороге от обморожений и потери крови.
Жуткая зима, огрызаясь, уходила прочь. Раны неохотно затягивались под натиском молодого тренированного организма. Известий от отца не было. А в Ленинграде умерла мама и Оленька. Умерли, не пережив зиму. Он поседел в один день. Убегал в поле и, уткнувшись белым, словно мел лицом, в еще твердую земле, ревел. Ревел и ночью, вцепившись зубами в матрас. Потом попробовал спирт. Медицинский, плохо пахнущий и жгущий нутро. Рубец на сердце он пронесет до конца жизни.
Весной выздоровевшего комсомольца судьба определила в разведку. И он снова был в родном городе. И оставалось только одно желание - душить ненавистного врага. Шла весна сорок второго и впереди была вечность.

0

3

ГОД 1943
ГОд 1943
Здравствуй, отец!

Посылаю тебе свой горячий, комсомольский  привет и желаю самых хороших результатов в борьбе с фашистами.
Огорчен, что долго нет от тебя писем. Все ли хорошо? Предполагаю, что с тобою все благополучно, но может быть, и нет? Не забывай, ты у меня единственный близкий человек, на всем белом свете. На днях ухожу на выполнение боевого и очень ответственного задания. Хотя в успехе дела не сомневаюсь, но риск очень большой. И, следовательно, вернусь ли невредимым — трудно предполагать. Но мне и смерть не страшно принять во имя Родины и нашей жизни. В себе я уверен — силы воли и выдержки хватит, упрямства у меня тоже достаточно, знаешь сам. Что бы ни получилось, выполню задание.
Не много мне пришлось жить, бороться за жизнь, но зато времена эти были не напрасными. Хочется сказать — как хороша была жизнь и как хорошо жить было. Но если мне придется умирать, то не задаром умру, и умру с честью, за Родину, за жизнь на советской земле, за счастливое будущее нашего народа и нашего города Ленинграда. Вот уже утро — последние приготовления, и я  ухожу. Но если не вернусь, а об этом мое начальство сообщит тебе, то постарайся быть мужественным. В такое время мы живем. Ты у меня единственный родной человек. Только тебе одному я откровенно пишу. Ты знаешь, почему. Желаю только одного — успешно разгромить фашистов и начать снова радостный созидательный труд. И последнее, нашел в кармане один экземпляр фотокарточки. Может, ты удивишься, но вот такой я стал, а слева наш радист Зураб Джапаридзе. Посылаю её тебе, дорогой отец! Помни и не забывай.

Крепко, крепко обнимаю и целую. Надеюсь, что обниму тебя после войны, когда уж скоро мы разобьем зверя в его берлоге.
Твой любящий сын Вениамин.

0

4

Год 1944

0

5

Год 1945
Берлин заполонили солдаты. Те солдаты что еще три года назад, голодные и оборванные, драпали от бравых солдат вермахта. Теперь они здесь. И над рейхстагом краснее самой красной крови реяло знамя победителей. Знамя страны Советов.
Веня, пробежав глазами по шумной толпе, остановил свой взгляд на красивой девушке –радистке в ладно подогнанной гимнастерке и отутюженной пилотке, из под которой торчала озорная светлая челка.
-Потанцуем, сестричка? - если бы цвет смущенной Венькиной рожи можно было сравнить с кумачом, то она бы не уступила ему по насыщенности.
-А я с первым попавшим не танцую, товарищ лейтенант, –шустрая девушка шмыгнула за спину своей более степенной подруги - тучной чернявой евреечке и, озорно блеснув глазами, улыбнулась.
Под пристальным взглядом двух девушек Венька окончательно растерялся:
–ААА, я и не первый встречный...победа же, девочки, –и зачем то посмотрел на свои начищенные до ряби в глазах сапоги.
-Иди уж, Нинуль, потанцуй, – игриво вытолкнула толстушка свою подругу –а то сгорит парень. Смотри как свекла.
Та, которую звали Ниной, как бы неохотно подала руку лейтенанту, и толпа закружила их под звуки вальса «Амурские волны».
-Вас Нина зовут?- Веня осторожно, боясь спугнуть прекрасное мгновенье, придерживал девушку за талию, смущенно отводя взгляд, от глаз цвета «василькового» поля.
-Нина... А вы всегда такой стеснительный, товарищ лейтенант? –Нина все так же озорно улыбалась своей по-детски непринужденной улыбкой.
Плавное кружение в осторожных мужских объятьях уносило ее на цветущую зеленую поляну, где громко щебетали птицы, а прохладная зелень, еще не просохшая от росы, игриво щекотала босые ноги. И не было войны, и была лишь природа. Было такое светлое и чуть пугающее будущее в сильных руках Вениамина. Музыка заполнила все вокруг…
А какой-то незнакомый и в то же время такой родной гармонист великолепно аккомпанировал певице с мелодично – бархатным голосом:
-Письма твои получая,
Слышу я голос родной.
И между строчек
Синий платочек
Снова встаёт предо мной.
И мне не раз
Снились в предутренний час
Кудри в платочке,
Синие ночки,
Искорки девичьих глаз.
-Спасибо, Веня,- девушка чуть-чуть отстранилась и, словно уйдя в себя, развернувшись, медленно побрела в сторону от импровизированной танцплощадки.
Веня так и остался стоять  один среди танцующих пар, пристальным взглядом провожая девушку.
-А вот погляди, Коля, какие радисточки у нас, ух – вынырнувший из толпы, уже начинающий седеть подполковник, бесцеремонно и нагло шлепнул ничего не ожидающую девушку ниже спины. Нина вскрикнула, а солдаты вокруг, оценившие юмор начальства, басовито засмеялись.
Напарник подполковника - тучный, полковник – артиллерист, залихватски хлопнул его по плечу:
-Старый чертяка…

Как-то раскатисто и неожиданно прозвучала оплеуха маленькой ладошкой о тучное, посеревшее от пороха, потное лицо подполковника.
-Ах ты, пигалица, – секунда, и подполковник занес руку над прикрывшей лицо руками девушкой.
А Веня успел. Успел всей мощью молодого тела, оформившегося в единый удар, сделать то, что не смогла хрупкая ладошка девушки. Перехватив руку, он что есть силы ударил полковника в морду. И вся ярость последних лет была в этом ударе. Здесь было темное прошлое и тот кусочек светлого будущего, на которое поднял руку обнаглевший от своего всесилия подполковник. А потом была темнота. Долгая темнота, капля за каплей лишающая рассудка. И был суд. И приговор суда. И жернова жизни размолотили еще одну судьбу. А память о Нине-радистке он пронес с собой до конца жизни.

0

6

НАШИ ДНИ.Дед Витамин.

-Опять вышел, покою не будет, - баба Нюра, опершись о выструганную под посох палку, презрительно скривилась.
-Агась! Мать довели ироды, вить шестидесяти годов померла! - привычно  подхватила ее соседка — бывшая заведующая уже несуществующего детского сада. Соседку по старой привычке звали Любовью Николаевной. Ибо ко всем, кто являлся сельской интеллигенцией, обращались по имени- отчеству.
-Тут, намедни, Ленькя-некрасивый, брата-то Сережкиного - Ваську-щорбатово ночью в свом огороде спымал, да доскою, всю спину яму охлястал! Говорят, уж второй день лежит.
-Правильно, так его бандюгу, неча картошку чужую копать ворюга. Ты ее садил, полол…
-Дак пришел бы попросил -  теть Люба, дай, мол, картошки сварить, дак неужто бы не дала, ан нет, ночью по людям лазит. Тьфу, ворье и есть ворье!
Речь пенсионерок, шла о двух братьях. Сережке да Ваське.
Того, кто вышел — деревенский вор со стажем Серега Виноградов — односельчане презрительно кликали Виноградик.
Немолодой, годов сорока мужик, щуплый и белобрысый, вернулся после своей третьей отсидки, добросовестно оттрубив пять лет за взлом сельского магазинчика.
Его брат-близнец Васька избрал то же направление трудовой деятельности, что и брат. Был, однако, более мелочен. Воровал, в-основном, на пропитание, а чаще на пропой. Огороды с урожаями картошки и огурцов, взломанные бани и сараи с украденными ковшиками, трубами, тазиками, тяпками, чугунками и мотками «люминивой» проволоки. Все то, что добросовестные сельские мужики, сами своровав у государства или купив за бесценок еще в советское время, бережно хранили в своих закромах. Потому-то Васька, в отличие от брата, сидел в тюрьме всего один раз. Как-то с похмелья пришел в тот самый магазинчик, за который отсидел старший брат. И, помахав для устрашения перед носом толстой продавщицы Тамарки топором, взял литр водки. После чего, как пишут в протоколах, скрылся в неизвестном направлении.
Это неизвестное направление быстро нашли. Ибо дом хромого Кольки- рамщика, где собирались местные алкаши, знали все. В том числе и деревенские органы внутренних дел в количестве трех человек. Тут-то его и повязали. Помаявшись пару лет на зоне, Васька был отпущен по УДО, за хорошее поведение. Зная его безобидный нрав, соседи и односельчане, спускали ему мелкое воровство. Но иногда, впрочем, поколачивали для острастки. Порою достаточно серьезно. Неломанных ребер уже и не было. Впрочем, как и половины гнилых зубов.
Серега был, полным антиподом Васьки. Смолоду заядлый охотник, бивший утку влет и один ходивший на медведя, пошел по кривой воровской тропе. Пил такое, что самогон с примесью димедрола, показался бы напитком богов олимпа. Вот и потерял остроту глаза и твердость рук, но волчий оскал и азарт охотника остался. Он с легкостью выхватывал отцовское ружье и пытался пристрелить некоторых соседей, а после его конфискации «баловался пером», большим охотничьим ножом. За что, кстати, поимел вторую ходку. Ранил соседа, Веньку-тракториста, перебив ему сухожилие на правой руке. Лишний раз бросать какой-либо упрек в его сторону селяне побаивались. Чаще спешили за помощью к «уряднику» - деревенскому лейтенанту милиции.
Воровство, пьянки, драки, страх соседей сопровождали его «отпуска» между отсидками. Поэтому не зря всполошились бабки, увидев идущего по щебенчатой дороге блондина, раздетого по пояс, чье тело и руки были изукрашены множеством наколок.
И пошла кутерьма! Недели две лился самогон, литрами скупаемый и односельчан.
А потом деньги кончились и Серега пошел «на дело». Дело было мелкое. На пару бутылок мутной жидкости, именуемой спирт технический. Его местный барыга менял на цветной металл, не уточняя откуда тот взялся. Хоть провод со столба, хоть оградка с кладбища.
Полез пьяный Серега, еле держащийся на ногах, соседский хлев. Был он в таком подпитии, что голова не соображала, да и тело слушалось плохо. Ажно забор поломал, когда лез через него. Но руки профессионала вскрыли большой амбарный замок.
И пьяный вор, наступая на грабли и роняя тяпки, полез в чей-то сарай.
На беду Сереги тот сарай был деда Вениамина. За суровый характер деда звали исключительно по имени-отчеству. Вениамин Петрович. А за глаза — дед Витамин. Тот, как после войны вернулся, так до самой старости в колхозной мастерской кузнецом проработал. Награды не надевал даже на День Победы. Да и были ли награды. А на все предложения учительницы выступить перед школьниками — отвечал только матом. Не любил он войну. Да кто ж, ее ссуку, любит-то?
А ночами ему не спалось. Старикам спать некогда. Смертушка близко. Ну сидел, да телевизор смотрел. Там девки кривлялись. А слух-то остался фронтовой. Надо сказать, что дед — в войну ту — десантником был. Да не простым. А в разведроте. И слышит — сгрохотнуло что-то в сарайке. Ну и пошел посмотреть, взяв в руки лопату.
Ползком, заливая все вокруг кровью и теряя сознание, вор к рассвету приполз на ступени родного дома.
Побыв месяц в больнице, он выписался домой уже инвалидом, с парализованными ногами.
Даже бывшие собутыльники не заходили в дом, предпочитая расположиться у дома, если бывало, угощал Васька. Младший своего брата не бросил. Но... Инвалид часто был не кормлен и лежал в собственных испражнениях.
Все село знало - что случилось той ночью. Но ни один не сказал об этом участковому. Все молчали. Не сказал и Серега. На вопрос следователя, ответствовал, что упал с сарая, когда полез за сеном.
Участковый заржал, сказав, что воровская голь, отродясь, кроме себя в хозяйстве ничего не держала. Серега промолчал, презрительно глядя на ментов.
Молчал и дед Витамин. Он вообще не подозревал — чью тушу огладил черенком в сарае. Не видно были ни зги. А то, что Виноградика утром с поломатой спиной увезли — так он на братовьев внимания обращал не больше, чем на фронтовых вшей. Не у тебя лазают, да и ладно.
Непонятно, кто надоумил Ваську взяться за ум и пойти на работу. Да уже и не узнает никто. Но он пошел. Куда идти работать в помирающей деревне? Конечно, на лесоповал или пилораму. И устроился он на работу к армянам.   Те «держали» станки по обработке дерева и производили березовые черенки, продавая их в Москву на дрова для каминов. В понимании богатеев некрасивое полено никак не имеет права быть сожженным на элитных дачах. А вот чистенькие, аккуратные, напиленные по артикулу черенки очень даже подходят. И вот сидит городской барыга на свежем воздухе за двухметровыми кирпичными стенами, да выкладывает из круглых чистеньких палочек интересное сооружение для жарки барбекю.
Но мы отвлеклись от главного героя.
Армяне те работали в сорока километрах от села. В забытой деревушке. В которой остались десяток домов, да один избиратель, лет восьмидесяти, который не пожелал уезжать с исторической родины. Да и ехать-то ему было некуда...
Так как житель числился в деревне, значит, она официально существовала. И ток шел в пустую деревню по электрическим проводам. Не обрезали их власти. Вот этим и воспользовались наши армянские братья по бывшему Союзу. Прикинули выгоду от сокрытия налогов и экономии электричества в дебрях лесов средней России.
И, дабы сэкономить на рабочей силе, они свозили в деревню спившиеся рабочие руки и селили в старых домах, помнивших еще царя да революцию. Всякую районную «шваль» свезли — бывших зэков, которым не нашлось места среди людей, психических больных, алкоголиков и прочих представителей российского дна. Работали в основном за кормежку и выпивку, хотя и получали немножко денег и вывозились раз-два в неделю в деревню на отдых, закупить необходимого и развлечься.
Довольны били все. Жители были довольны, что все отбросы общества вывозятся из деревни. Деграданты тому, что сыты и обеспечены крышей над головой. Хозяева довольны были рабам. Районные власти откатам, да поступлениям в местный бюджет. Даже милиция была довольна. Бытовая преступность понизилась, да и провода воровать перестали. Армяне за этим строго глядели.
Забрали и Ваську, пообещав зарплату в - «ажно две тыщи и кормежка!». Он уехал и лишь раз в неделю, приезжал в село, закупал продуктов и спешил домой.
Местные алкаши, рассказывали о том, что он, обложив едой и куревом парализованного брата, уезжал обратно на работу, чтобы в следующий раз сделать тоже. В доме, с отключенным за неуплату светом, всегда было тихо и спокойно. Иногда Серегу-Виноградика заходили старухи. Васька просил. Возвращались с одними и теми же новостями. Лежит. Молчит. Курит. Не встает…
Наступила зима. Люди, занятые своими делами, почти забыли о происшествии полугодовалой давности. У всех были свои дела и заботы. Не до ворья.
Вдруг по селу поползли слухи что, мол, и Ваську паралич схватил.
-Бают под бревно попал, Люб?
-А и под бревно! Не велика потеря!
Приехал он парализованный на правую сторону тела. Параличом были разбиты рука и нога, пострадала речь и перекосило лицо. Угрюмый и злой, он неприкаянно ходил по селу, лишь время от времени выдавая, единственное нечленораздельное выражение «Бу-лю-лю! Ух ты! Ух ты!».
Показывает пальцами здоровой руки на губы и просит:
-Ух ты, ух ты! - мол, дай закурить, и — Бу-лю-лю!
Придет в магазин и тычет на то что, надо:
-Ух ты, ух ты?
-Сигарет?
Отрицательно махнет головой:
-Ух ты, ух ты...
-Водки?
-Бу-лю-лю! - опять нет! И так минут двадцать. Пока раздраженный от своей немоты Васька и уставшая продавщица, не приходят к общему знаменателю:
-Чаю што ле?
Закивает...
И прозвала Ваську редкая деревенская молодежь Булюлюстиком.
А пить он бросил. Ходил, неприкаянный, по деревне и курил. Много и часто. Кто самосаду подкинет. Кто «Примой» угостит. А раз аж «Явой» угостили. Да больно легкая та сигарета была. Быстро улетучилась.
И часто из махорочного густого дыма доносилось — как-то протяжно и тоскливо - ух ты! бу-лю-лю! ух ты!
Серегу ж никто не видел.
Местные бабки поговаривали, что их не только не хотят в дом инвалидов забирать, как не дееспособных, так еще и пенсию не платят.
-Сами воровали, теперь у них воруют, — без жалости говорила бабка Нюра о братьях и властях.
Как-то ночью, пробивая ночную мглу, вспыхнуло пламя.
Горел дом Виноградовых.
Когда из райцентра приехали пожарные — огнем охватило крышу и полдома. Выбив дверь, они увидели картину, о которой потом две недели будут судачить люди.
На кровати, привязанный бечевкой, лежал Серега. Рядом висел Васька. В петле.
Дом не отстояли, а тела братьев успели вытащить. Похоронили потом на окраине сельского кладбища. Кресты воткнули да и забыли. Пускай лежат.
А дед Витамин пережил их на полгода. В мае он помер. Девятого числа. Выпил стопку да и помер. От чего? А время пришло! Всем свое время. И всем смерть своя. Уж кто какую заслужил.

0

7

…И хрустальные слезы росы на щеках и винтовках.

Тишиною-шинелью накрыты останки святых.

Только птицы молчат, когда падают ливнем осколки.

Только птицы поют в тишине для последних живых.

Вечной песней невест над окопами небо синеет.

В коммунальных квартирах могил улыбаемся мы.

Нас веселые ангелы смерти собрать не сумели.

Мы их ждем. Мы их в гости зовем от войны до весны.

Наши ангелы смерти несут на руках наши кости.

Сверху слезы небес по щекам и винтовкам бегут.

От Москвы до Москвы все погосты, погосты, погосты.

Это – русское поле. Здесь русские слезы текут.

Это наша земля, это мы в ней травою и хлебом.

Это мы крещены нашей кровью, Он Сам освятил.

Это ангелы ищут себя и под нашим же небом.

Нас находят на дне наших братских солдатских могил.

+1

8

Вечной песней невест над окопами небо синеет-настолько крепкая строка, что даже в дрожь бросает.

0